Все про Сёмгу и с чем ее едят

Бесконечно заказывая эспрессо в маленькой хрупкой чашке с золотым ободком, растворяя сахарные сердечки в горьком горячем напитке, сидя в ресторане со светлыми деревянными стенами и тяжелыми черными машинами у входа, бездумно глядя в огромное прозрачное окно на вечно жужжащее садовое, запивая маленькими глотками холодного сладкого кофе сто сигарет, погибающих пеплом в изящной белой пепельнице, слушая бессвязные речи дамы, начинающей уже стареть, с красивыми крупными жемчужинами в ушах, будучи не в силах отвести взгляд от этих жемчужин, растворяющих последнее осеннее солнце, думаешь, что, в сущности, большая часть твоей жизни тратится совершенно зря, и это изменить невозможно. 
 

Примерно раз в год я задаюсь этим вопросом, выясняю, почему так, успокаиваюсь и благополучно забываю. Пишу все своими словами, чтобы потом, когда я в очередной раз забуду, не надо бы было снова разбираться с непонятными терминами.

Теперь у меня будет памятка. Значит так.
 

Это не промо-пост и не предновогодняя акция. Он написан довольно давно, просто захотелось запостить что-нибудь в ЖЖ, а из готовых текстов – только этот.

***

Я просто расскажу кое-что. Ничего нового по поводу рассказанного мне, конечно же, не написать, я и пытаться не буду. Да и вообще… Что тут скажешь?

Он был настоящим лордом. С истинно аристократическим характером: безграничное чувство собственного достоинства, эгоист до мозга костей, высокомерный и самодостаточный, злой, циничный и самоуверенный. С редкими проблесками благородства. Он был статным красавцем, с величавыми движениями: порода есть порода. Он жил так, как будто все вокруг – не более чем прислуга.

Его родословная – настоящая, на гербовой бумаге и с печатями, я так никогда и не собралась прочитать ее от начала и до конца. Его имя было сложным: Мария Эрих Ламенти … (еще примерно десяток имен) … Брайт Бекас Тио. Мы звали его проще: Лорд Джордж Гордон Байрон.

Он был мне другом. У нас были какие-то совершенно особенные отношения. Вообще говоря, не думаю, что он по-настоящему считал достойным своего общения кого-либо, кроме меня. Мы понимали друг друга. Он знал, когда мне плохо, даже когда больше никто не знал, и всегда сочувствовал мне – свысока, покровительственно. Он жалел и опекал меня. Он доверял мне. Делал гадости. Просил прощения. Снова делал гадости. Он не мог заснуть, пока я не приду домой.

После того, как я вышла замуж, мы почти перестали видеться. Думаю, что он так и не простил меня за это. При наших редких встречах он стал холоден и горд.

Он был смертельно болен с рождения. Голубая кровь не бывает здоровой. Но он прожил необычайно долгую жизнь. Раз в пять дольше, чем можно было ожидать. Потому что всю жизнь исправно посещал врачей, пил прописанные лекарства и сидел на диете.

Под старость он стал привередливым и чрезмерно капризным (хотя, капризным он был всю свою жизнь). Он, полагаю, был разочарован. Вообще во всем. Ему хотелось человеческого тепла и доброты, он был, думаю, одинок и боялся одиночества. Но никогда никому не признался в этом. Мне жаль, что он так и не простил меня…

Он умирал, как и положено аристократу, мучительно и долго. Несколько дней.

Я не знала, что он умирает. Я была в отпуске.

Мне сказали о его смерти, когда его уже похоронили.

Я думаю, Байрон, твоя смерть стоит хотя бы одной эпитафии.

Я надеюсь, что там, где ты сейчас, тебе хорошо.

Я тебя люблю.

Каждый чего-то боится. Кто пауков, кто смерти, кто двоек, кто рака легких, кто – остаться без денег. Кому что фантазия подскажет. Это – раз.

К собственным страхам можно относиться по-разному. Можно им потакать и всячески лелеять (ну, вот такая поза «Ах! Я страшно боюсь того-то и того-то! Умиляйтесь давайте быстро!»), можно их стыдиться (капитулируя с лозунгом о собственной неполноценности), можно их игнорировать (а что, тоже вариант). Это – два.

Стало вот интересно провести инвентаризацию собственных страхов, отразить на 01 счете и начислить амортизацию. Для порядка. Ну, и разобраться попутно, как я с ними живу.

Серебряный век, предпочтения:

Любовная лирика – Маяковский.

Гражданская лирика – Блок.

/Подражание одной знакомой Маше./